Cat (puta_flaca_mala) wrote,
Cat
puta_flaca_mala

псих

Что сейчас действительно важно, так это то, что дверь надо пинать полчаса, прежде чем она откроется. Следовательно, если нужно куда-то излить подростковую агрессию, то приходится либо банально бить посуду, либо лезть на улицу через окно в ванной. Чем я, собственно, и занимаюсь. Я съездила бы за заначкой таблеток домой, если бы погодные условия позволяли.
Кажется, это самая длинная ночь в моей жизни. Я вылезаю на улицу, ложусь в снег, лежу там, по-моему, очень долго; пока конечности еще функционируют, а мозг хоть чуть-чуть остыл, я лезу обратно. Мне кажется, что одно мое путешествие занимает минимум полтора часа (я герой! у меня будет отличный иммунитет!), а потом выясняется, что прошло пятнадцать минут, и утро по-прежнему не настает.
Я с упорством идиота повторяю упражнение до четырех часов. В начале пятого в голове что-то щелкает, и я думаю – а что я делаю? Пойду лучше напишу какой-нибудь тетке на фейсбуке, что она стремная.

Это называется, мы поговорили с мамой.
Мне интересно, если бы каждый раз, когда меня начинали отчитывать за то, что я якобы сказала или сделала не так, со злым умыслом, с желанием оскорбить, подколоть, «подлить масла в огонь», я бы взрывалась и орала в ответ – что бы было? Может, стоило попробовать? Я как минимум не была бы сейчас «бесчувственной», и то приятно. А с другой стороны, может, действительно лучше быть бесчувственной, чем знать, что тебя не хотят ни слушать, ни понимать, и помощи твоей тоже не хотят? И никогда не просят о ней? Я инвалид, да, что я могу сделать. Я не могу давать советы, я не могу рассчитывать на то, что со мной поделятся. Я не могу предложить мне доверять, потому что у меня всегда есть какой-то умысел. Хотела бы я знать, какой. Я сволочь, что я не работаю и теперь уже не учусь. Я сволочь, потому что даже не хочу начинать работать с девяти до шести, чтобы приходить домой поспать и поорать на детей. И кого волнует, что если я поступлю еще раз в следующем году, у меня будет еще несколько лет на самоопределение – я не уверена, что я больше захочу работать лишь бы где ради каких-то там ваших «гарантий». Меня плющит, уже когда я начинаю представлять себе, что меня ждет после учебы. Не сам факт работы. А то, с каким энтузиазмом и мощью меня будут на нее выдавливать.
И я не могу позвонить (потому что меня не хотят слышать), а могу только сидеть и строчить в чертовом вордовском файле. Да, я разговариваю с ним чаще, чем с тобой. По крайней мере, мне не нужно ждать, пока вордовский файл уйдет на работу, чтобы можно было поплакать, вычленить из себя психотерапевта и научить его фразе – ты же понимаешь, что попала под горячую руку; послушать критика, который радостно будет орать, что ты сама во всем виновата; послушать ребенка, который проснулся и тоже орет, но только в ужасе, потому что мама рассердилась.
Это мрачное колесо крутится у меня в голове, наворачивая на себя мои мысли о том, кем я хочу быть, о том, что я всегда пересказываю себе все самое интересное, что узнаю – как будто у меня есть собеседник; о том, сколько виртуальных объяснений я обычно придумываю на случай, если вдруг меня спросят не о моем самочувствии, не о домашних делах, а о том, что я вижу или что мне нравится; о том, что мне вечно нужно представлять рядом с собой друга или взрослого, которому теоретически можно доверять, но который с тем же успехом приведет меня обратно в больницу. Колесо со скрипом катится, и я понимаю, что каждые слезы предсказывают собой новые слезы, а то, что между ними, не имеет значения, поскольку сейчас ты плачешь опять и знаешь, что будешь плакать еще и еще.
Разлюбите меня уже раз и навсегда, пожалуйста. Мне легче будет жить, не вычисляя постоянно, любите вы меня или нет.

Столько снега нападало, что надо, наверное, пойти слепить снеговичка. Ну или хотя бы принести снежок и положить Марселле за шиворот. Я провела ревизию холодильника – в принципе, стараниями Марселлиной домработницы еды у нас хватит на месяц (а если учитывать, сколько ест Марселла, то на два). Хотя нет, если учесть, сколько ем я, то все равно на месяц.
- Ты можешь слушать аудиокниги, - говорю я из-за дивана, когда слышу, как Марселла начинает миграцию в сторону кухни.
- З-зачем?
- Это з-з значит, что ты заикаешься или что тебе холодно?
- Не знаю, - вяло говорит она. – Зачем аудиокниги?
- Подумай сама, - говорю я, - буквы складывать я тебя все равно не научу. Но на слух-то ты человеческую речь, я надеюсь, воспринимаешь?
- Клевая идея, - отвечает Марселла, шурша тапочками, - но мне не очень нравится.
- Это почему еще?
- П-потому что мне тогда будет не с кем жить.
- Это, конечно, очень мило, - говорю я, - но у тебя вообще-то есть мать.
- Нет у меня никакой матери.
- Слушай, хватит меня трансли…
- Она выходит замуж, - сообщает Марселла так, как будто бы это само собой разумеется. А, точно, интервью же висит в топе на ютьюбе, а я так его и не посмотрела. Хотя что мне на нее смотреть – я еще в прошлый раз ее хорошо запомнила. Когда она на меня орала.
- Ну хоть кусочек свадебного торта тебе привезет?
- Не нужен мне никакой торт, - говорит Марселла зло.
- А что нужно, мама под боком?
- Тем более не нужна. И хватит п-п-п-п-рятаться за диваном, давай лучше есть.
- Я не прячусь, я медитирую, - говорю я, - но есть – тоже хорошая идея.
Tags: писанина, псих
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments