Cat (puta_flaca_mala) wrote,
Cat
puta_flaca_mala

повесть о снеге, 2

- Проблема вот в чем, - говорю я, застегивая пальто. – Мы никогда отсюда не выберемся. МЫ ЗАСТРЯЯЯЛИ.
- Ты сейчас говоришь про лифт или у тебя экзистенциальный кризис?
- А есть разница?
- Никакой, - мрачно говорит Эмма. Я вдруг понимаю, что в очередной раз забыла, как ее зовут на самом деле. Это очень сложно запомнить.
С каждой минутой я становлюсь все злее и злее.
- Ведь в сущности, что есть наша жизнь, как не лифт, заполненный придурками, останавливающийся, где ему вздумается, чтобы подобрать новых придурков, - хорошо поставленным голосом говорит Эмма, когда мы наконец выбираемся из здания. Двое прохожих испуганно оглядываются на нее, но мы делаем вид, что ничего не произошло. Черт, надо было все-таки надеть шапку – от холода  у меня начинает болеть голова.
Мы перебегаем дорогу в неположенном месте и через несколько минут оказываемся в парке, который сейчас и парком назвать трудно – голые черные палки, жалкая черная трава под не менее жалкими остатками снега.
Мы возвращаемся в офис, задыхаясь. Я терпеть не могу свой кубик в офисе. Я вообще эти кубики терпеть не могу. Любой нормальный человек предпочел бы быть прикрытым сверху, но иметь нормальный обзор. Наши с Эммой «дверные проемы», если можно так назвать это убожество, сориентированы друг на друга, а Эмму все время тянет поговорить или показать что-нибудь смешное (сомнительно) в интернете. Я обычно и так не могу работать быстро, каким бы маленьким ни было задание. Не потому, что я выражаю свой протест или надеюсь, что меня, как в «Офисном пространстве», возьмут и повысят. Я просто очень много отвлекаюсь. А очень много отвлекаюсь я потому, что я перфекционист. Мне нужно написать одну маленькую простенькую страничку про Южный Судан, но я не успокоюсь, пока не перечитаю отчеты всех благотворительных компаний, финансировавших его восстановление после военного конфликта. Через три часа, когда я понимаю, что меня тошнит от Южного Судана, мне непременно нужно поесть, почитать новости в соцсетях, сделать вид, что мне что-то нужно от Эммы, чтобы иметь повод встать и незаметно похихикать над внешним видом кубика номер три. Только потом я приступаю к своей многострадальной странице, проверяя каждое слово, спотыкаясь о каждую формулировку, которую предлагает моя голова. Я иногда перечитываю старые заказы и очень удивляюсь тому, что их как-то можно читать.
- Почему о Южном Судане нельзя писать бред? – спрашиваю я, глядя, как стрелка часов приближается к четырем. Я думаю, что чем лучше я на ней сконцентрируюсь, тем скорее настанет четыре.
- Кто ж тебе запретит, - сосредоточенно говорит Эмма. Эмма не работает. Эмма играет на планшете в какую-то стрелялку. Эмма набирает себе тучу текстов, делает их все за сутки (серьезно, она может сидеть в этой тюрьме сутки), чтобы весь остаток недели ничем не заниматься. Точнее, не совсем ничем – она лечит больную руку, потому что уже заработала туннельный синдром, и глушит таблетки от головной боли. На это у нее уходят все дополнительные деньги, которые ей заплатили за срочность работы. Когда мы идем по улице, Эмма внезапно начинает дергать рукой, которая отказывается перестать болеть, и если прохожие не успевают шарахнуться от Эмминого мрачного голоса, они точно убегут от ее жестикуляции злого волшебника.

Я прихожу домой в пять. Обычно мы с Эммой идем пешком и расходимся возле станции метро, потому что ей нужно ехать на другой конец города, а мне можно продолжать идти. Моя однокомнатная квартира похожа на хостел, потому что я так и не привезла сюда ничего толкового – никаких безделушек, которые обычно делают жилье жильем. Не то чтобы я не люблю керамических слоников, просто здесь у меня горы одежды и какие-то книги, и порядок можно навести буквально за пять минут.
Хотела бы я жить здесь вечно. Иногда думаешь, что две или три комнаты – это неплохо, когда стало скучно в одной, можно уйти в другую. Мне вообще надо больше ходить. Эта болезненная мысль начинает преследовать меня после каждого пропущенного похода в тренажерный зал. Мне не стоит бросать его просто потому, что иначе у меня, как и у Эммы, начинают болеть голова, спина и руки. Эмма любит придираться к моему здоровому образу жизни, хотя она сама курит только иногда и еще реже напивается. Видите ли, то, что я не пью и не курю вообще, автоматически делает меня шпионкой вражеских государств. Ага. Сразу нескольких государств. Я элементарно не люблю никакое измененное сознание. От алкоголя мне хочется спать, сколько бы я ни выпила, а сигареты дорогие, и потом, мне не нравится, что ими потом пахнут волосы и шерстяные вещи. Хотя, если подумать, этот запах напоминает мне о дедушке. Он очень много курил, но меня совсем не раздражало, как от него пахнет.
Может быть, поэтому, когда я оказываюсь в барах для курящих, у меня какими-то вспышками возникает ощущение дома.
Где-то в девять Эмма звонит пожелать мне спокойной ночи. Если она ни с кем не познакомится, она напьется и позвонит мне еще десять раз.
- Ты сегодня не пьешь? Я крайне удивлена, - говорю я.
- Отстань уже со своей алкогольной паранойей, - говорит Эмма. – Что делаешь?
- Рассматриваю интернет, - говорю я.
- И как там?
- Вообще ничего интересного. Наверное, надо спать.
Я говорю это каждый вечер в одно и то же время. Я знаю, что вместо сна буду лениво бродить по сайтам еще часа два-три, невзирая на головную боль и красные глаза. Потом я решу почитать, но на это уже не хватит сил, и я выключу свет и буду просто смотреть в темноту.
Луна сегодня похожа на леденец, так бы и облизнула. Я закрываю ее ладонью, сжимаю кулак – она остается на месте.
- Жаль, - говорю я. Можно было бы задернуть шторы, но я все равно не могу уснуть. Каждую ночь одно и то же. Много, много ночей. Я уже смирилась и стараюсь находить себе занятия, но спать все равно надо, поэтому за полночь начинается издевательство – я ворочаюсь или просто бессмысленно смотрю в потолок. Сон не приходит. Кажется, я не пробовала разве что борьбу с криминалом.

- Надо прославиться, - сообщила Эмма.
- Очень вовремя, - сказала я, - а главное, очень оригинально. Ни один человек до нас еще до этого не додумался. Боюсь спросить, как тебе такое пришло в голову.
- Какая разница, кому и что пришло в голову? У тебя есть другие варианты?
- Варианты чего?
- Самореализации, чего. Лично я хочу утром просыпаться и вспоминать – ага, я автор бестселлера или первая женщина на Луне, мне есть что говорить парням, когда будем знакомиться.
- Интересно, что ты сейчас им говоришь.
- Импровизирую, - неразборчиво сказала Эмма, жуя бутерброд. Этот разговор с небольшими отклонениями от темы стабильно происходил раз в неделю. Какое-то время я думала, что в этот день (четверг) мне стоит проводить обеденный перерыв в другом кафе, но у меня не было никакого убедительного повода не ходить обедать вместе с Эммой. Перевешивала еще и любовь к этому месту, контингенту и ценам. Я всегда уговариваю себя, что можно еще немного потерпеть.
- Мне еще другое интересно, - сказала я, глядя Эмме через плечо. За окном начиналась очередная метель. Если бы у меня не краснели так неприлично щеки и нос, если бы мое лицо не превращалось в маску из бумаги, если бы снега в это самое лицо летело ровно столько, сколько нужно, я бы голосовала за вечную зиму.
Метель, по крайней мере, отвлекала меня от других утренних мыслей. Уже к вечеру снега будет по колено.
- Что?
- Уже не помню, - сказала я. – Кажется, озеро сегодня накрылось.
- Надо написать книжку.
Нет, спасибо, книжку я как-нибудь напишу сама.
- Нет, серьезно, - сказала Эмма снова, легонько тыча мне кулаком под ребро. Хорошо, что я успела поставить чашку на стол, иначе все здесь было бы уже в кипятке. – Напишем, соберем на Кикстартере денег, прославимся, офигенно же будет.
- Эмма, - сказала я, - то, что ты бесконечно копаешься в чужих бложиках, совсем не значит, что ты в состоянии что-то написать. То, что мы пишем кому-то статьи за очень маленькие деньги – тоже.
- Нет, ну просто как-то жалко, что все наши знания пропадают впустую.

К концу недели мы пришли к выводу, что мы в безвыходном положении.
- «Прежде чем умереть, наша мать работала в цирке акробаткой», - читала Эмма громогласно, положив ноги на стол. – Я не могу понять, достаточно ли в этой фразе маразма. Может, добавить еще?
- Чем больше раз я ее перечитываю, тем меньше маразма в ней вижу, - сказала я. – То ли у меня глаз замыливается, то ли мы действительно не умеем качественно сходить с ума.
- Ну хоть что-нибудь мы должны уметь, - стала рычать Эмма, - я не хочу сдаваться так рано.
- Рано? Интересно, а когда будет не рано сдаваться? То есть сколько времени мы с тобой реально можем на это потратить?
- Лично я никуда не тороплюсь.
В этом можно было сомневаться – на этой неделе Эмма еще ни разу не уложилась в дедлайн, и ее все время штрафовали.
- Знаешь что? – сказала я. – Нам неплохо бы подумать о том, как распадаются творческие тандемы.
- Что, уже сейчас?
- Да, уже сейчас, потом будет поздно.
(Потому что потом я тебя убью.)
Tags: писанина, повесть о снеге
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments